TGUY.RU

Томас Остермайер: Шок — это лучше, чем ничего

Новости / Интервью 25.11.2013 / Автор: Олег Кармунин, "Известия"

На Зимнем международном театральном фестивале глава берлинского театра «Шаубюне» Томас Остермайер представил свой взгляд на новеллу Томаса Манна «Смерть в Венеции». Спектакль состоялся на сцене Молодежного театра. Выйдя на поклон, режиссер сказал, что посвящает спектакль российскому ЛГБТ-сообществу (по сюжету писатель Густав фон Ашенбах влюбляется в юношу по имени Тадзио). Корреспондент «Известий» Олег Кармунин встретился с Томасом Остермайером.

Вас не смущает, что вы играете на сцене театра для детей и юношества?

Если честно, я об этом не знал. Лев Додин пригласил нас на Зимний фестиваль, и только сегодня я увидел, что это за театр. Впрочем, на постере написано, что смотреть постановку можно только с 16 лет, так что для меня это уже не имеет значения.

Изначально «Смерть в Венеции» была частью постановки «Семь смертных грехов». Спектакль до сих пор о грехе?

Конечно. Впрочем, в России вы знаете об этом больше, так как показанное в спектакле до сих пор считается в вашей стране грехом. Я бы скорее назвал это одним из последних табу. 

Но хочется заметить, что между моими героями в спектакле нет ни одного физического взаимодействия, они даже не подходят друг к другу на близкое расстояние. Гораздо большее значение имеет тема кризиса художника и связь между искусством и страстью, фантазией и сексуальностью.

В спектакле звучит музыка  Густава Малера.

Главный герой был для Томаса Манна в какой-то мере олицетворением Малера. В новелле есть даже конкретные параллели с жизнью композитора: известно, что перед смертью Малер посещал Венецию и там общался с прототипом Тадзио. Мы решили, что было бы интересно совместить этих двух художников, поэтому Густав Ашенбах в спектакле поет «Песни об умерших детях».

Какие у вас методы работы с актерами?

Я никогда не ломаю их, чтобы получить нужную мне эмоцию, — в этом случае на выходе все равно получится искусственная псевдоэмоция. «Смерть в Венеции» для меня что-то вроде эксперимента с использованием  видео, танца, литературы и классической музыки.

Содружество искусств?

Не совсем. Я пытаюсь соединить разные формы, окружить роман различными перспективами и художественными стратегиями. Этот процесс очень отличается от постановки обычной пьесы. Между постановкой драматического произведения и романа вообще существует большое различие — во втором случае ты постоянно держишь в голове задачу, как трансформировать прозу для сцены. 

Ставить драму, где все расписано по ролям, есть диалоги и конфликт, гораздо проще. Для постановки прозы приходится придумывать то, что не позволяет замыслу рассыпаться на части. В «Смерти в Венеции» всё держится за счет атмосферы, которая создается при помощи музыки и танца, а не за счет привычных диалогов. Я бы назвал этот подход импрессионистическим. Я хочу достигнуть экспрессии самой идеи смерти, выразить этот ужас на эмоциональном уровне. Рациональный язык драмы для этого не подходит.

Вы боитесь смерти?

Да. Как и все люди. И если кто-то говорит, что не боится, — он лукавит.

Российский театр отличается от европейского?

Есть разница между хорошим и плохим театром. Хороший театр есть в России и Германии, как и плохой. Думаю, что люди, которые стремятся найти разницу между русским и европейским театром, находятся во власти стереотипов.

Лев Додин сказал перед началом фестиваля, что европейский театр перестал интересоваться провокацией. 

Мне никогда не была интересна простая провокация, но многие мои спектакли вызывают у людей шок; особенно когда мы приезжаем за границу. Когда мы играли Shopping & Fucking Марка Равенхилла в Польше или «Врага народа» Ибсена в Нью-Йорке, люди были в некоторой степени шокированы, но не оттого, что я их специально провоцировал. Их поразила сама история.

Вам нравится, когда люди шокированы?

Я бы сказал так: это лучше, чем ничего.

Фестиваль представляет европейский театр как единое целое. Как вы почувствуете себя в мире, где театр прошел через глобализацию и лишился своих национальных особенностей?

Я бы не стал называть такой театр глобализированным — это слово имеет негативные ассоциации. До глобализации у человечества была другая прекрасная идея, которая называлась «интернационализм» или «космополитизм», и множество писателей в конце XIX и начале XX века были в своем роде людьми мира. Они путешествовали и писали. Ибсен создал большинство своих важных пьес, находясь в Италии, Стринберг писал в Париже, Чехов был в Германии. 

Художники с конца позапрошлого века, а может быть и раньше, с эпохи Возрождения, всегда были интернациональны. В конце концов, национальное выражение человеческой природы не очень важно для мирового искусства — мы ищем правду для всех людей, а не только для своих соотечественников.

И ваш театр «Шаубюне»?

Мой театр в этом смысле особенный. К моему удивлению, множеству людей интересны наш берлинский специфический способ смотреть на мир, а также разговор о локальных проблемах нашего города. 

Мы никогда не пытались ставить историю о Мельбурне или Буэнос-Айресе, но куда бы мы ни поехали, люди говорят, что наши спектакли точно описывают их жизнь и их проблемы. Оказывается, чем более локально твое искусство, тем более ты интересен для мира. 

Глобализация скучна людям, потому что они хотят увидеть особую берлинскую экспрессию и узнать о том, что болит у людей, которые говорят с ними на другом языке и живут на далеком континенте. Но здесь опять же дело не в нации, а в городе и его жителях. В той же степени интересно было бы показать спектакль из Санкт-Петербурга на ваши личные городские темы — о том, что вас волнует.

Avignon Festival 2012

«Смерть в Венеции» сыграли глазами

Томас Остермайер до такой степени опасался реакции российских зрителей на «Смерть в Венеции», что в последний момент чуть не отказался приезжать на Зимний театральный фестиваль. 

Спектакль «Шаубюне» действительно недвусмысленный: фабула новеллы Томаса Манна в нем практически отсутствует, а на первый план выведены странные отношения между стариком Густавом фон Ашенбахом (Йозеф Бирбихлер) и юношей Тадзио (Максимилиан Остерманн), которые пожирают друг друга глазами на протяжении часа.

Спектакль, строящийся на единственном сильнодействующем приеме, рождается из репетиции. Во время нее актеры тихо переговариваются, разогреваются и одеваются, а рассказчик (Кай Бартоломеус Шульце) начинает медленно зачитывать фрагменты из «Смерти в Венеции». 

Вокруг снует съемочная бригада, выхватывая дрожащей камерой части тел и лиц. Томас Остермайер отстраняет зрителя от происходящего с помощью прерывистого повествования, беспорядочного видео и полного отсутствия диалогов.

Перед превращением в образцово-показательного мальчугана Тадзио играет в компьютерную стрелялку, беспощадно расстреливая игрушечных оппонентов. Минуту спустя он будет преувеличенно мило играть с хохочущими сестрами под вкрадчивым надзором писателя Густава фон Ашенбаза, до тех пор, пока детские забавы не прервет строгая гувернантка (Сабин Ховек).

Дальше начинается долгий обед, кульминация действия и театр взглядов в исполнении двух главных героев. Тадзио усаживается с семьей, Ашенбах — за соседним столиком, после чего сосредоточенные выражения лиц поочередно выхватывают видеокамеры. 

Электрическая дуга многозначительных взглядов пронизывает сцену, препарированный рояль хрипит, а чтец подробно описывает неловкие ситуации, в которые попал писатель, после того как впервые увидел юношу. 

Густав фон Ашенбах и Тадзио на протяжении действия ни разу не приближаются друг к другу, однако их взгляды, усиленные крупным планом и темпераментным рассказом, рассказывают о пороке гораздо больше, чем неприкрытая плоть. 

Временами действие останавливается, писатель идет к роялю и слегка срывающимся голосом поет одну за другой «Песни об умерших детях» Густава Малера. Этот ритуал добавляет грузному спектаклю воздуха, а страдающего Густава фон Ашенбаха отделяет от суетного мира людей. В этот момент театр и его лукавые приемы перестают работать — во имя музыки и чистой эмоции.

«Для нас это был побег»: первое интервью Евгения Войцеховского и Павла Стоцко после отъезда из России

«Для нас это был побег»: первое интервью Евгения Войцеховского и Павла Стоцко после отъезда из России

В январе 2018 года Евгений Войцеховский и Павел Стоцко покинули Россию, опасаясь за свою жизнь и свободу. Проблемы начались, когда мужчины рассказали о признании их брака, заключенного в Дании, в многофункциональном центре услуг (МФЦ) в Москве.

Russian men by Evgeny Kovrov

Russian men by Evgeny Kovrov

Новости / Интервью 16.08.2018 / Автор: Татьяна Милеева

Несколько месяцев назад TGUY.RU опубликовал подборку волшебных карточек питерского фотографа Евгения Коврова. И вот прорыв – этим летом в Германии в издательстве Hagen von Kornbach у Жени вышел в свет дебютный фотоальбом Russian Men.

Антон Красовский: «Вы там сами. Без меня»

Антон Красовский: «Вы там сами. Без меня»

Кандидат в мэры Москвы Антон Красовский ответил на приглашение Гудкова посетить конгресс независимых мундепов.

Антон Красовский – Здесь нет никакой надежды

Антон Красовский – Здесь нет никакой надежды

Чеченцам не запрещают рассказывать детям, что они чеченцы. Инвалидам не запрещают рассказывать людям, что они инвалиды. Женщинам не запрещают рассказывать детям, что они женщины. Но людям, которых здесь называют людьми с нетрадиционной сексуальной ориентацией, это запрещают. В этом смысле это закон нацистский.

Футболист Роман Нойштедтер: «Если мужчина любит другого мужчину — это их личное дело»

Футболист Роман Нойштедтер: «Если мужчина любит другого мужчину — это их личное дело»

Игрок «Фенербахче» и сборной России Роман Нойштедтер дал интервью программе Стэна Коллимора на канале Russia Today. Роман рассказал о своем отношении к геям.

Russian men by Evgeny Kovrov

Social Networks

 

 

@tguyru
James Critchley
Kevin D. Hoover